Вступление.

Первый год в ГИТИСе был очень трудным. Я страшно боялся, мне казалось это фантастической удачей, что меня взяли. Каждый день я боялся, что меня попрут. В нашей мастерской взялись за нас строго и отчисляли. Более того, все время пугали: «Вот этих мы отчислили, следующие на очереди», а кто следующий – не говорили. А я боялся, что именно я на очереди. Это ужас.

Поэтому в первый семестр я не работал, а только учился. У меня ничего не получалось. Ведь я же пришел из самодеятельности. А там отношение к профессии совершенно другое. В самодеятельности вас ничему не учат. Есть некий набор штампов, и Вы им должны следовать. 

А я-то думал, до ГИТИСа, что я крутой артист, я же играл главные роли в самодеятельности, и пел, и танцевал. Фактически народный артист! Теперь надо было научиться играть правильно. А уйти от штампов и перейти к естественности очень трудно. 

Педагоги взялись меня исправлять с неимоверной силой. То, что меня вообще взяли, я думаю, это колоссальная ошибка в истории мирового театра. С одной стороны, плохо, что я из самодеятельности а, с другой стороны это позволило мне понять как одну часть профессии, то есть дилетантизм, так и другую и затем соединить их вместе.

Кстати, этот термин – дилетантизм - ввел Станиславский. И еще об этом размышлял Таиров, русский режиссер, основатель Камерного театра, который сейчас называется театром Пушкина, в своей книге от 1921 года. Хотя Таирова Станиславский называл если не дилетантом, то формальным режиссером. А книжку Таирова я украл у монтировщиков, потому что достать ее было невозможно, а у монтировщиков театра на Малой Бронной, где я работал ночным сторожем, она была. Но об этом впереди. Кстати, вы знаете кто такие манты? Чуть позже.

Так вот, в ГИТИСе я дрожал, дрожал и работал. И дожил до второго курса. Меня не отчислили. Не могу сказать, чтобы меня хвалили. Нет, до третьего курса я был достаточно посредственным артисткам. И вот уже к третьему курсу чуть-чуть педагоги начали меня замечать и брать на роли. А так, я скорее компенсировал отсутствие актерского дарования, как им казалось, интеллектом. Педагоги мне всегда говорили: «Мартынычев читает много книг». Откуда у них такая информация, я не понимал. Откуда они знают, я совершенно не мог уразуметь. Потом педагог Заславская сказала: «Ну, это интеллектуальная гордость нашего курса» и я возгордился и внял.

Я начал учиться положительно, по-настоящему, где-то со второго семестра – это касается теоретических дисциплин. Практические же были хороши с первого семестра. Я был очень упертый. У меня ничего не получалось, и я сказал себе: «Раз уж ты сюда попал, постарайся взять у педагогов все, что возможно. А вдруг ты ошибаешься, что они – идиоты. А вдруг они дело говорят? Попробуй следовать их инструкциям и технологиям. Ты же ничего не потеряешь. А если они правы, то еще и приобретешь!» Вот так я сказал и начал рвать одно место, то есть жилы.

А на втором курсе как-то я шел по улице Малая Бронная и увидел объявление: «Требуется ночной сторож». И это произвело на меня впечатление, я сразу пошел в отдел кадров. Почему-то я им понравился, возможно, потому, что я – студент ГИТИСа. Только они мне не поверили и попросили принести справку. Я принес справку, и с начальником отдела кадров пошел в кабинет директора театра на Малой Бронной, а в то время директором был великий Коган. Он управлял театром много-много-много лет. Он застал Эфроса. И ушел в отставку, когда ему было больше 80 лет. Кстати, у него была молодая жена. Чувак был крутой. Большой. Он хорошо говорил. С трудом поднимался. Есть легенда, что это именно он, или с помощью него выгнали Эфроса. Я не знаю, правда, это или нет, но фамилия Коган в театральной Москве известна.

И меня к нему привели. Вот какая была система – даже каких-то вонючих ночных сторожей отсматривал лично директор театра. Наверное, я бы так тоже поступал, вообще-то, т.к. ночной сторож – это ночной художественный руководитель, от него все зависит, он главный.